И тот, как говорят, отверг идею о том, что на данный момент возможно взаимопонимание с СССР. Разговоры на эту тему использовались бы Кремлем единственно для того, чтобы подтолкнуть французов к твердому военному альянсу, а также, возможно, для достижения сближения с британцами. Да и не имело такое взаимопонимание смысла, если советское правительство отрекалось от Коммунистического интернационала одними лишь декларациями. Тем не менее было бы другое дело, если бы действительные события в СССР свидетельствовали об отходе от международного коммунизма и в направлении абсолютного деспотизма, возможно поддерживаемого военными. Если такое произойдет, предупреждал Гитлер, Германия не должна упускать подходящей возможности для восстановления добрых отношений с Москвой. Это было первым свидетельством тому, что Гитлер наконец стал допускать вероятность возобновления отношений – в том случае, если бы он почувствовал, что внешней политикой Советского Союза уже не руководят политические мотивы и что связи между этим государством и Коминтерном действительно разорваны.

Однако нигде, вероятно, эта ностальгия по добрым старым временам сердечности не была столь большой, как среди командного состава двух армий. В октябре 1933 года, через пять месяцев после того, как Красная армия резко отменила всякое сотрудничество с немцами, Тухачевский в продолжительной беседе с тогдашним поверенным в делах советником фон Твардовски посетовал по поводу недавних политических событий и подчеркнул, что среди его товарищей командиров Красной армии симпатии и доброжелательность в отношении рейхсвера не уменьшились и что ценная помощь, оказанная германской армией в строительстве Вооруженных сил Советской России, никогда не будет забыта. «Не забывайте, – произнес он перед самым расставанием, – что это политика, ваша политика, которая нас разделяет, а не симпатии Красной армии к рейхсверу». Еще в октябре 1935 года на приеме, устроенном германским посольством в честь фон Твардовски, которого переводили в Берлин, Тухачевский выразил глубокое сожаление по поводу этого разрыва. Если бы Германия и Советская Россия шагали вместе, заявил он, они могли бы диктовать свои условия всему миру; но если им суждено сойтись в схватке, немцы обнаружат, что за это время Красная армия обучилась многому. Подобного рода заявления делались и советским начальником Генерального штаба Егоровым, и рядом высокопоставленных командиров Красной армии. Это мнение не было чуждым и оппозиционерам внутри Красной армии, которые потом заплатили жизнью за такое «предательство». Да и сам Ворошилов не раз выражал те же самые мысли. В начале 1934 года, например, он призвал Надольны оказать влияние на свое правительство – с тем, чтобы оно придерживалось менее антисоветской политики. Всего лишь нескольких слов заверений со стороны Гитлера, сказал он, было бы достаточно, чтобы показать Кремлю, что «Майн каампф» уже не является политическим заявлением. Он также с ностальгией вспоминал прежнее спокойное сотрудничество между двумя армиями. Поэтому абсурдно было бы предполагать, что огромная волна чисток, в результате которой в1937 году было уничтожено практически все высшее командование Красной армии (значительная часть. – Ред.), было запоздалой карой за тайные сделки с нацистской Германией. Генеральские «пробные шары» запускались с явного одобрения самых высоких руководителей Советского государства; мало того, Тухачевский был одним из первых, кто предупредил о германской угрозе и поддержал политику Литвинова. Его статья в газете «Правда», в которой он обсуждал военные планы Германии, вызвала огромное возмущение в Германии за прямой и резкий анализ гитлеровских агрессивных планов. И когда германский посол выразил протест по поводу этой публикации, Литвинов откровенно объяснил, что Тухачевский намеревался проинформировать и предупредить западные державы.

Лазарь Каганович, например, выступая на областной партийной конференции 17 января 1934 года, публично выразил сожаление, что гитлеровская политика вынуждает советское правительство прервать свои деловые связи с Германией. 28 января 1935 года непосредственный начальник Литвинова Молотов заявил в своей речи на VII Всесоюзном съезде Советов, что даже нацистская доктрина германской расы господ не является препятствием для взаимно плодотворных отношений. Совершенно очевидно, что председатель Совета народных комиссаров СССР все еще не хотел сжигать мосты между своим правительством и коллегами в Берлине.

Подобные настроения выражались в партийных кругах ниже этого высокого уровня и даже среди рядового советского населения. Я стал свидетелем впечатляющего проявления этих чувств во время поездки по Украине, которую я совершил в конце весны 1935 года. Когда я находился в Киеве, германский консул устроил в мою честь прием, и ряд высокопоставленных советских должностных лиц приняли приглашение. Среди них были Бреденко – местный офицер связи из Наркоминдела; Василенко – председатель Киевского облисполкома; Каттель – украинский нарком внешней торговли; Певзнер – директор Украинского госбанка; Палладин – секретарь Украинской академии наук и Грушевский – заместитель наркома сельского хозяйства. Во время беседы, которая состоялась между мной и Василенко с Певзнером, оба чиновника назвали совершенно неестественным состояние германо советских отношений. Неужели Германия не понимает, что у России нет враждебных намерений? И с другой стороны, разве Германия не пользуется высочайшим уважением среди всех слоев советского населения? Василенко рассказал мне, что не так давно некоторые рабочие сказали ему, что не могут понять, какова нынешняя линия партии в отношении Германии. В конце концов, ведь Германия только пытается освободиться от тиранических оков Версаля. Но вместо того чтобы помочь ей это сделать, советское правительство заключает пакт с угнетателями Германии. Короче, заявил Василенко, политика Литвинова не убеждает массы, и скоро история переступит через Литвинова. Ведь как абсурдно для Советской России идти на союз с таким «дегенеративным» государством, как Франция! Мир будет обеспечен только через дружбу с Германией. Кого волнуют расовые идеи национал социализма? (Это замечание было сделано, несмотря на то что сам Певзнер был евреем.) Эти два чиновника закончили пренебрежительными замечаниями об Антони Идене (1897–1977, консерватор, в 1935–1938, 1940–1945, 1951–1955 годах министр иностранных дел Великобритании, в 1939–1940 – министр по делам колоний, в 1955–1957 – премьер министр. – Ред.), который только что побывал в Москве, и сравнили его с Шахтом, «который знал, как делать дело». Говоря о Шахте, Певзнер имел в виду некоторые кредитные сделки, которые были недавно успешно осуществлены между двумя правительствами. Шахт вел переговоры с германской стороны; его советским партнером был глава советского торгового представительства в Берлине Канделаки.

Были и слабые намеки, что даже сам Сталин подумывал о возможности улучшения отношений с Гитлером. Ходили слухи, что Канделаки был одним из немногих лиц, пользовавшихся доверием Сталина. По этой причине германские министерство иностранных дел и посольство в Москве придавали огромное значение докладу, что в одной из своих бесед с Шахтом в июле 1935 года Канделаки вдруг перестал говорить о кредитах и товарном обмене и без лишних предисловий спросил, не могут ли быть улучшены политические отношения между двумя странами. На это Шахт ответил лишь, что интенсивные деловые отношения между двумя экономиками были бы наилучшим возможным началом общего улучшения их отношений и что его компетенция распространяется лишь до этих пределов. Если Канделаки считает, что этот вопрос можно распространить и на политическую сферу, не лучше ли было бы советскому посольству войти в контакт с министром иностранных дел? Естественно, Шахт доложил об этом разговоре фон Нейрату, а последний сообщил об этом Гитлеру.

Либо, скорее, они поддерживали эту политику с величайшей неохотой и с постоянными выражениями сожаления. Мы замечали среди многих советских лидеров глубокую и длительную ностальгию по старым дням германо советского сотрудничества, и некоторые из этих деятелей вполне искренне озвучивали эту печаль перед своими немецкими друзьями. Например, Радек неоднократно подчеркивал в частных беседах, что ничто не сможет заблокировать дорогу России к дружбе с Германией. Но Сталин, продолжал Радек, – это жесткий, осторожный и подозрительный человек, и при этом он не уверен в позиции Берлина. Как можно ожидать от Сталина доверия к автору «Майн каампф», которую он прочел в русском переводе? Несмотря на агрессивные планы Германии, Радек настаивал на своих дружеских чувствах к немецкому народу. В августе 1934 года у Радека, на его даче под Москвой, состоялась встреча с профессором Оберлендером и германским пресс атташе Баумом. Инициатива в проведении этой беседы, возможно, принадлежала Оберлендеру, но Радек, похоже, с готовностью согласился. Обер лендер был молодым профессором – национал социалистом в университете Кенигсберга и верным другом гауляйтера Восточной Пруссии Эриха Коха. Позже, во время Второй мировой войны, Кох оказался одним из наиболее беспощадных сторонников политики аннексий и уничтожения населения на оккупированной советской территории. Но во время встречи Радека и Обер лендера он считался одним из немногих высокопоставленных нацистских лидеров, которые верили в развитие дружественных германо советских отношений, а Оберлендер разделял эти идеи. Более того, он не отказался от них до той степени, до какой впоследствии дошел его друг гауляйтер; и в ходе Второй мировой войны Оберлендер имел неприятности из за своей мужественной критики германской оккупационной политики на Востоке.

Потом Баум поведал мне о некоторых удивительных заявлениях Радека, сделанных на этой встрече. В присутствии своего друга Бухарина он якобы озвучил свое огромное восхищение перед организаторским талантом национал социалистов, мощью их движения и преданным, верным энтузиазмом их молодежи. «В лицах коричневорубашечных немецких студентов, – восклицал Радек, – видна та же преданность и то же воодушевление, освещавшие когда то лица будущих командиров Красной армии и добровольцев 1813 года… В СА и СС есть великолепные парни. Вот увидите, настанет день, когда они будут бросать за нас ручные гранаты». И в то же время оба они выразили свое твердое убеждение, что нацистский режим рухнет под тяжестью экономического и социального кризиса.

Впоследствии этот разговор был использован против Радека, когда его судили по обвинению в предательстве в январе 1937 года. Но если советское правительство таким образом дезавуировало изъявления чувств, которые он озвучил, и квалифицировало эти идеи как предательские, куда более значительных ведущих деятелей, которые озвучивали такого рода идеи даже более открыто, следовало бы наказать равным образом, а среди них и некоторых ближайших соратников Сталина.

Надольны было приказано не предпринимать никаких инициатив в разговорах с ведущими советскими деятелями по поводу германо российских отношений. Этот приказ четко запрещал ему выполнять ту миссию, для которой он был послан. Вновь и вновь Надольны безуспешно заявлял, что тезис Литвинова о германской угрозе еще не принят политбюро. Сталин, Молотов и многие другие, как полагал Надольны, пока еще слишком хотели продолжать вести дела с национал социалистической Германией и только ждали проявлений добрых намерений с ее стороны. Для подкрепления своих слов Надольны 12 мая 1934 года уехал из Москвы в Берлин, чтобы обсудить свои взгляды с министром иностранных дел лично. В Берлине фон Нейрат выслушал призывы Надольны и сказал ему, что полностью с ними согласен. Но Гитлер наверняка создаст проблемы. «В таком случае вы должны помочь мне», – сказал Нейрату Надольны. Спустя некоторое время Надольны было приказано явиться к рейхсканцлеру Гитлеру, который узнал о его пребывании в Берлине, возможно от военного министра Бломберга, с которым Надольны встретился до этого для обсуждения вопросов, касающихся конференции по разоружению. Во время своей встречи с Гитлером посол вновь озвучил свои взгляды. Гитлер спокойно выслушал Надольны, согласился с тем, что его слова здравы и логичны, но настаивал на том, что не хочет иметь ничего общего с большевиками.

Надольны призывал Гитлера прочесть его последние служебные записки и оставил их у Гитлера. Через день его опять вызвали к Гитлеру. Давайте послушаем, в собственном пересказе Надольны, весьма вольно переведенном и взятом из его недавнего письма, как проходила эта встреча.

«Гитлер возвратил мне мои служебные записки и повторил то, что говорил ранее, а именно: что он не хочет иметь ничего общего с этими людьми. В это время вошел министр иностранных дел. Он сказал, что незнаком с записками, что ему нечего предложить Кремлю, – короче, он целиком занял сторону Гитлера и полностью отрекся от меня. Я не смирился с этим и продолжал сражаться, пока Гитлер не поручил мне подать эти записки в письменном виде в течение трех дней и через министра иностранных дел. Я вернулся домой, изложил на бумаге свои предложения и вручил их Бюлову. Последний добавил к этому меморандум, составленный министерством иностранных дел, который заходил дальше, чем мои предложения, и передал оба документа Нейрату. Но Нейрат положил меморандум МИДа в свой стол, заявив, что он содержит то же самое, что и мои предложения, как если бы кто нибудь написал отрицательный доклад, и с этим отправился к канцлеру. Гитлер одобрил этот доклад, и его передали мне вместе с приказом вернуться в Москву. Тут я отказался возвращаться и потребовал, чтобы доклад был изменен. «А что, если доклад не будет изменен?» – спросил Нейрат. «В таком случае, – заявил я, – мне придется отдать вам свою работу, которую я при сем выполняю». На следующий день Нейрат сообщил мне, что доклад не будет изменен, что у него для меня нет другой должности, а посему я отстранен от работы».

Так Надольны вообще оставил дипломатическую службу84.

Утверждение Надольны о том, что литвиновская политика коллективной безопасности против Германии еще не была полностью принята в Кремле, было весьма реалистичным. Конечно, у меня никогда не было прямых сведений о дискуссиях, проходивших в политбюро, но было много указаний на то, что влиятельные государственные и партийные официальные лица еще отнюдь не решили, поддерживать ли им политику наркома иностранных дел.

С этой речью новый германский посол столкнулся через несколько недель после своего приезда. Первой реакцией Надольны было удивление: он не ожидал, что советские правители будут столь тверды в своем новом курсе. Затем он подумал о полученных им инструкциях: сможет ли он заставить Москву вновь поменять ее позицию?

Самый первый гамбит, которым Надольны и советский нарком иностранных дел начали свою игру, был типичным по своей бесполезности усилием. Литвинов предложил, чтобы германское правительство дало гарантии, что оно никогда не нападет на Прибалтийские страны. Надольны отметил, что такое предложение неприемлемо, поскольку со стороны Германии никогда не было какого либо намерения совершать такое нападение. Литвинов настаивал, а Берлин, естественно, отвергал это предложение.

Затем германский посол предложил Литвинову, чтобы две страны заключили генеральное соглашение, расширяющее рамки Берлинского договора, которое могло бы содержать такие пункты о гарантиях, какие бы пожелал нарком иностранных дел. Литвинов выразил согласие, но попросил представить ему конкретные германские предложения – с тем, чтобы он смог подробно их изучить.

Передавая это пожелание в Берлин, Надольны попытался объяснить своему министру иностранных дел причины советских опасений: «Страх перед германским Дранг нах Остен, – писал он, – это самый настоящий страх в Москве, а сейчас он уже стал кошмаром». Надольны был убежден, что политбюро еще не приняло новую линию (то есть реально Советским Союзом правил, со времен Ленина, весьма узкий кружок лиц, называемый политбюро ЦК партии, а не те органы, которые декларировались. – Ред.), но если уже известным антигерманским настроениям дать дополнительную пищу, которая произведет впечатление на стоящих выше Литвинова, тогда его (Литвинова) политическая линия наверняка возьмет верх.

В поисках способов убедить Литвинова в том, что у Германии нет агрессивных планов против Советского Союза, Надольны без колебаний подверг фундаментальной критике идеи Гитлера и Розенберга. В своих печатных высказываниях, отмечал он, оба этих человека требовали проведения политики, ведущей к сокрушению советского режима, и русский конфликт с Японией уже использовался для этой цели. Возражая против этого, Надольны заявлял, что Германия не заинтересована в крушении Советского Союза и что она не имеет к нему никаких претензий. Более того, Надольны считал, что любое сотрудничество с Польшей ради удовлетворения германских потребностей в экспансии за счет России будет глупостью; напротив, Польшу надо сдерживать и надо любой ценой помешать ее сближению с Советским Союзом. А поэтому дружеские отношения с Москвой – это императив, и Германия, утверждал он, должна избегать всякого намека на то, что может казаться агрессивными планами. Посол призывал к тому, чтобы дать советским дипломатам на этот счет положительные заверения; более того, у него хватило смелости потребовать, чтобы правительство рейха отмежевалось от заявлений, сделанных в «Майн кампф», а также от деятельности Альфреда Розенберга. Далее Надольны предлагал прекратить антисоветскую кампанию в печати, а к Литвинову в ходе его предстоящего визита в Берлин отнестись с величайшей вежливостью. Все эти мысли и предложения содержались в пространной записке, посланной министру иностранных дел в январе 1934 года.

Ответ фон Нейрата, возможно составленный фон Бюловом, возложил всю ответственность за поддержание отношений на дружественном уровне на советское правительство. Германский кабинет, утверждал министр иностранных дел, никогда не менял своей политики со времен выступления Гитлера 23 марта 1933 года; это СССР, оскорбленный успехами национал социализма, отдалился от Германии. Министр иностранных дел рекомендовал придерживаться «холодной, надменной сдержанности» в отношении Кремля. Германия, считал фон Нейрат, может позволить себе подождать, пока Москва сделает первый шаг, и лишь потеряет свое лицо, если посол попытается повлиять на нее.

Следовательно, Надольны могли отправить в Москву с инструкциями, которые все еще были в духе традиции 1920 х годов и характеризовались очевидным желанием пренебречь упрямыми фактами; так что новому послу было предписано развивать дружеские отношения между рейхсвером и Красной армией через пять месяцев после того, как эти отношения полностью рухнули! Добрые отношения Германии с Советской Россией, как утверждали инструкции, должны снова стать ценным достоянием ее внешней политики, и необходимо предпринять усилия, чтобы направить политическую ориентацию Кремля в нужное русло, если такая возможность появится. На основе этих рассуждений первой задачей посла стало создание более благоприятной атмосферы для исключения обид и предупреждения неприятных инцидентов, но не оказывая при этом даже малейшего давления любого рода.

Теперь мы знаем, что эти инструкции принципиально шли вразрез с духом, который уже обрела гитлеровская политика в отношении Советского Союза. Но в то время этот дух еще не был так легкоразличим. Отношения между двумя странами были под угрозой, но ничего определенного не произошло. Гитлер еще не выдал своих истинных намерений, даже министерству иностранных дел, кроме своих хорошо известных политических сочинений. Поэтому Вильгельмштрассе продолжала идти прежним курсом, а помощник министра фон Бюлов мог проявлять свое влияние и свой независимый дух.

Надольны прибыл в Москву во второй половине ноября и немедленно начал решительную дипломатическую деятельность, направленную на то, чтобы через Наркоминдел прощупать, какова позиция Москвы, каковы причины ее недовольства в отношениях с рейхом и что может быть сделано немцами для того, чтобы улучшить эти отношения. Подобные усилия с самого начала были обречены на неудачу. В Москве они пали на бесплодную почву, а в Берлине не получили поддержки.

Москва уже решила для себя, что нацистскую угрозу необходимо остановить. По причине своего общего страха перед Германией Франция и Советский Союз стали сближаться еще со времен визита Эррио в Москву в сентябре 1933 года. Взаимные доброжелательные отношения, которые устанавливались между двумя странами, постепенно распространились и на другие государства на Западе. Италия подписала с СССР договор о дружбе. Правительство Рузвельта наконец согласилось признать СССР. Советский Союз приглашали на международные конференции. А затем, в сентябре 1934 года, СССР вступил в Лигу Наций. Начиналась «эра Литвинова». Весьма вовремя о ней возвестила важная речь самого наркома иностранных дел. 29 декабря 1933 года он выступил перед Центральным исполнительным комитетом, и его гнев был направлен в основном против гитлеровской внешней политики. Эра буржуазного пацифизма закончилась, утверждал Литвинов, из за бряцания оружием со стороны Германии и Японии. Его правительство не возражало против пересмотра мирных договоров; в конце концов, оно даже их не подписывало. Но оно было против одностороннего пересмотра этих договоров за счет малых государств на Востоке. Такая «арийская справедливость» (уступки только для Германии) была для СССР нетерпима. Несмотря на все свои тревоги и его принятие традиционно французских понятий о коллективной безопасности, Литвинов все еще давал понять, что действиями советского правительства руководит гитлеровская внешняя политика, а не суть нацистского режима. Касаясь уничтожения Германской коммунистической партии, он заявил: «Мы определенно имеем свое мнение о германском режиме. Мы определенно испытываем симпатию по отношению к страданиям наших немецких товарищей; но нас, марксистов, меньше всего можно обвинить в том, что мы позволяем своим симпатиям руководить нашей политикой. Весь мир знает, что мы можем поддерживать и поддерживаем хорошие отношения с капиталистическими правительствами любых режимов, включая и фашистский. Мы не вмешиваемся во внутренние дела Германии или каких либо других стран, а наши отношения с ней определяются не ее внутренней, а внешней политикой»83.

История взаимоотношений германцев и славян долгое время была его хобби. В 1928 году он опубликовал книгу, направленную против экспансионистских устремлений как славянского, так и германского мира, в которой он выступал за то, чтобы поддерживать в обоих народах (группах народов. – Ред.) идею слияния в новую общность между реками Эльбой и Вислой82. (Кстати, славяне и германцы, а также балты – наиболее близкие друг другу группы среди всех индоевропейских народов. – Ред.)

Еще молодым Надольны поступил на консульскую службу, которая в то время была отделена от дипломатической. Впервые я встретился с ним в 1921 году, когда он занимал ведущее положение в канцелярии президента рейха Эберта. Вскоре после этого Надольны был назначен посланником в Стокгольм, а потом послом в Анкаре. В Анкаре он имел дружеские отношения со своим советским коллегой Сурицем, который был послан в Берлин в октябре 1934 года.

По причинам, которые я совсем не могу понять, Надольны недолюбливали в министерстве иностранных дел. Некоторые говорили, что он – интриган; другие, похоже, не принимали его всерьез и за спиной называли «вшивым окружным судьей». Его не любили за излишнюю энергичность и сверхбуржуазность. Меня предупреждали держаться от него подальше, но у меня о нем (и как руководителе, и как просто человеке) были только хорошие впечатления. Среди всего прочего мне говорили, что Надольны не только считал себя выдающимся дипломатом, но также и первоклассным экспертом в области экономики и что он ограничит мою независимость и станет вмешиваться в каждую мелочь моей работы. Ничего подобного никогда не было. Надольны оказался разумным, мыслящим человеком и вполне готовым воспользоваться советами других. Его «буржуазные» черты очень приятно проявлялись, помимо всего прочего, в очаровательных отношениях с его простой и обворожительной женой и двумя дочерьми, которые могли бы быть гордостью любого посла.

Надольны приехал в Москву с твердой решимостью не оставить камня на камне ради того, чтобы создать необходимые условия для поддержания и дальнейшего развития германо советских отношений, каковы бы ни были конфликты между национал социализмом и большевизмом. В решение этой задачи он вложил всю жизненную силу своей крепкой личности, особенно потому, что был уверен, что сможет убедить Гитлера в том, что Германия не может позволить себе утрату добрых отношений с Советским Союзом. То, что человек с такими воззрениями был выбран на смену фон Дирксену, могло частично быть вызвано злым умыслом вышестоящих начальников. «Он всегда хотел поехать в Москву; хорошо, доставим ему такую радость!» – возможно, так говорили они с тайным злорадством.

Самые последние официальные заявления, на которых министр иностранных дел мог строить свои инструкции новому послу, написанные в ноябре 1933 года, видимо, основывались на речи Гитлера, произнесенной восемь месяцев назад, 23 марта, в которой он заявил: «В отношениях с Советским Союзом правительство рейха готово развивать дружеские отношения на благо обоих партнеров. Правительство национальной революции более, чем кто либо, способно проводить такую позитивную политику в отношении Советской России. Борьба с коммунизмом в Германии – наше внутреннее дело, в котором мы никогда не потерпим вмешательства извне. Международные политические отношения с другими странами, с которыми нас связывают важные общие интересы, этим затронуты не будут».